Заручившись поддержкой Франции, Кавур начал энергично готовиться к войне. В соседние итальянские государства рассылались секретные инструкции местным националистам: «Когда начнется война с Австрией… вы будете взрывать мосты, перерезать телеграфные линии, поджигать склады оружия, продовольствия, фуража, брать в заложники крупных чиновников, сотрудничающих с австрийцами, а также членов их семей». Однако для того чтобы начать войну, недоставало повода — ни Франция, ни Пьемонт не хотели выглядеть в глазах Европы агрессорами. Но тут зашевелилось австрийское правительство, которое не могло не заметить военных приготовлений итальянцев — Вена предъявила Пьемонту ультиматум с требованием разоружиться. Лучшего подарка для Кавура и Наполеона III нельзя было и придумать!

Так называемая Вторая война за независимость началась 29 апреля 1859 года. Объединенная франко-сардинская армия, костяк которой составляли французы, разбила австрийцев при Мадженте и Сольферино, причем оба сражения были чрезвычайно кровавыми, поскольку с появлением ружейных затворов плотность огня выросла многократно, а войска все еще по старинке двигались по полю боя сомкнутыми колоннами (заключение Женевской конвенции и создание Красного Креста во многом было реакцией на ужасы Сольферино). Однако австрийцы не были разгромлены, а самое главное — в Италии события получили совсем не то развитие, на какое рассчитывал Наполеон III. Вместо контролируемой локальной «революции» он получил стихию, которая начала жить по своим собственным законам: в зависимых от Австрии центрально-итальянских герцогствах к власти в результате переворотов пришли сторонники объединения с Пьемонтом, и идея конфедерации была забыта. Французского императора это никак не устраивало, и он поспешил заключить с австрийцами сепаратный мирный договор, по которому Габсбурги теряли лишь Ломбардию, Венеция же оставалась за ними. Между тем загнать выпущенного из бутылки джинна уже не представлялось возможным — Италия бурлила. Пьемонтские политики, с одной стороны, подливали масла в огонь, поощряя радикалов, развернувших пропагандистскую деятельность по всей стране, а с другой — всячески пугали Наполеона III и Европу революцией: мол, сегодня приходится выбирать уже не между старыми порядками и объединением, а между объединением под эгидой Пьемонта и революционным хаосом.

Так, Кавуру удалось добиться присоединения к Сардинскому королевству центрально-итальянских герцогств. (Ниццу и Савойю ему все же пришлось уступить французам.) Пьемонт, таким образом, получил даже больше, чем мог рассчитывать. Однако до полного объединения было еще далеко: Венеция на севере, папские земли в центре и огромное Неаполитанское королевство на юге оставались вне юрисдикции Виктора Эммануила.

Безумство храбрых

Умеренные, включая Кавура, были вполне удовлетворены достигнутым и не видели смысла торопить события. Но радикалы во главе с Гарибальди так не считали. Свои надежды на объединение всей Италии они связывали прежде всего с Папской областью, где у них имелось много сторонников. Но здесь камнем преткновения был тот самый папа-реформатор Пий IX — более ярого и убежденного противника объединения, чем он, в Италии не существовало. Папа, да и многие правоверные католики считали, что для такого принципиально наднационального института, как церковь, национальная идея губительна. Пий IX не остановился даже перед отлучением Виктора Эммануила от церкви. За папой стояли миллионы католиков Европы, и обижать его было опасно. Поэтому, когда Гарибальди с единомышленниками начал в 1860-м готовить поход на Рим, пьемонтские власти решительно эти приготовления пресекли.

Оставался юг страны, но у правящих в Неаполитанском королевстве Бурбонов были сильная армия, эффективная полиция и богатый опыт подавления разного рода народных выступлений. К тому же крестьяне, составлявшие большинство жителей королевства, к Рисорджименто и прочим господским затеям относились с полным равнодушием. Но среди горожан, особенно жителей Палермо, которые ощущали себя в королевстве гражданами второго сорта, было немало сторонников объединения. Когда в городе в очередной раз вспыхнули волнения, революционер Розолино Пило отправил Гарибальди телеграмму, в которой сильно преувеличил их масштаб. Не прийти на помощь Гарибальди не мог и приступил к формированию отряда добровольцев. Кавур всячески этому противодействовал, и если Гарибальди с его «Тысячью» (в походе участвовали, по одним данным 1088, по другим 1117 человек) дали погрузиться на пароходы и отплыть в Сицилию, то лишь потому, что власти боялись народного возмущения. 11 мая 1860 года гарибальдийцы высадились на западном побережье Сицилии. Оружия у них практически не было, лишь кремневые ружья, в то время уже превратившиеся в музейные раритеты. Поэтому, встретившись через два дня с прекрасно вооруженными и значительно превосходящими их по численности правительственными войсками, гарибальдийцы сразу бросились в штыковую атаку. Потери для такого маленького отряда были огромны — 200 человек убитыми и ранеными, но противник не выдержал такого напора и отступил. С военной точки зрения победа выглядела более чем скромной, с психологической — стала настоящим триумфом. «Тысяча» покатилась по Сицилии, обрастая как снежный ком новыми бойцами. К Палермо Гарибальди подошел уже с трехтысячным отрядом. Штурмовать столицу острова ему фактически не пришлось: в городе вспыхнуло восстание, и 6 июня гарнизон сложил оружие.

Бедняга Гарибальди

Теперь целью Гарибальди был Неаполь, а затем Рим, хотя сил у него было явно недостаточно для ведения столь масштабных военных действий. Более того, Франция потребовала от Виктора Эммануила, чтобы тот воспрепятствовал высадке гарибальдийцев на континент. Король действительно повелел Гарибальди оставаться на Сицилии, но в секретном послании написал ровно обратное. Здесь он пошел даже против Кавура, которого беспокоила колоссальная популярность народного вождя. «Если Гарибальди проникнет на континент и овладеет Неаполитанским королевством, — писал он, — то он станет абсолютным хозяином положения».

Помешать высадке должны были мощный неаполитанский флот и охранявший побережье 20-тысячный корпус. Тем не менее 19 августа она состоялась, а затем повторилось сицилийское чудо: 5000 волонтеров за неделю, практически не встречая сопротивления, дошли до столицы королевства. В ликующий Неаполь Гарибальди прибыл на поезде, в сопровождении всего нескольких спутников. Остававшиеся в городе правительственные войска были бессильны ему помешать.

Неаполитанский король с оставшимися ему верными частями отступил на север и засел в городе Гаэта. Это была грозная сила, и если бы Гарибальди повел свой отряд дальше на Рим, Бурбоны немедленно бы вернули себе все утраченное. Поход пришлось отложить, чем немедленно воспользовался Кавур. Он снова выставил перед европейскими державами жупел революционной стихии — если они не развяжут руки Пьемонту, то Италия окажется под властью радикалов вроде Гарибальди. В результате все великие державы, кроме Австрии, согласились на вторжение сардинских войск в Папскую область, а через нее — в Неаполитанское королевство. Папе, которого по-прежнему охранял французский корпус, Виктор Эммануил все же вынужден был оставить Рим и небольшую область вокруг него — Лацио, последнему же королю Неаполя, Франческо II, не оставили ничего (хотя он и сопротивлялся еще около полугода). Так респектабельные пьемонтские политики руками полупрезираемых радикалов совершили невозможное — превратили «географическое понятие» в единое королевство. При этом главный радикал, которым Кавур пугал европейских монархов, проявлял полную лояльность Виктору Эммануилу. «Король мне сказал, что, хотя Гарибальди все еще носится со своими фантазиями, он готов во всем и всегда ему повиноваться, — писал Кавуру один из министров. — Бедняга Гарибальди! Он имеет лишь несколько тысяч солдат и никакого политического влияния!» На самом деле влияние Гарибальди было огромным, но он не стал этим пользоваться и, когда король отказался предоставить ему на год в управление Юг Италии, отошел от дел и удалился в свое имение.

На наспех устроенных плебисцитах население апеннинских княжеств высказалось за присоединение к Пьемонту, и в марте 1861 года Виктор Эммануил был провозглашен королем Италии. Популярность его в народе была велика, но она не шла ни в какое сравнение с популярностью Гарибальди. К вождю краснорубашечников постоянно обращались то с предложением баллотироваться на какой-то выборный пост, то с просьбой защитить от произвола властей, а то и вовсе возглавить войска северных штатов Америки, воевавших с южными. Наконец, узнав, что его соратников пьемонтские власти не только не наградили, но и прямо преследуют, Гарибальди вернулся в Турин. Там к нему сразу же стали стекаться единомышленники, жаждавшие продолжить дело объединения Италии. «Мне кажется, пришло время нам снова взвалить на себя наш крест», — произнес тогда Гарибальди и начал готовить поход на Папскую область. Но времена изменились — Урбано Раттацци, занявший после скоропостижно скончавшегося Кавура кресло премьера, не задумываясь, применил против двинувшихся на Рим гарибальдийцев силу. Вождь краснорубашечников был тяжело ранен и даже какое-то время просидел в тюрьме. Рим же был присоединен к королевству и стал его столицей только в 1871 году, после того как разгромленная Пруссией Франция вывела войска из Святого города. Что касается Венеции, то она отошла к Италии пятью годами раньше и тоже благодаря Пруссии, которая заставила проигравшую ей войну Австрию покинуть Апеннины.

Создание итальянцев

Стремительный успех Рисорджименто поразил Европу, да и большинство самих граждан народившегося национального государства, зачастую плохо понимавших речь друг друга, восприняли его как чудо. «Хорошо, мы создали Италию, теперь придется заняться созданием итальянцев», — заметил незадолго до смерти Кавур.

В самом деле, Север и Юг страны и в экономическом, и в культурном отношении отличались весьма существенно. В разных провинциях говорили на разных диалектах, так что многие даже не могли читать итальянских классиков: Данте, Петрарку, Боккаччо. Да и флорентийский диалект, на котором они писали, стал восприниматься как литературный итальянский сравнительно недавно — в 1830-е. По сути, он стал общенародным языком только после выхода в 1883 году книги Карло Коллоди «Приключения Пиноккио». Дети обожали эту книгу, и поколение, на ней выросшее, наконец получило единый язык и стало единым народом. Правда, вдали от городских центров, где люди книг особо не читали, на современном итальянском заговорили лишь в 1950-е годы благодаря радио и телевидению.

Слушать статью:
Королевская война за народное единство

Источник: «Вокруг света» №1 (2844)