После школы поступил в институт в русскую группу и закончил его в 2011-м году. Высшее образование в Ташкенте делят на 2 «потока». Один «европейский» с русским языком обучения – это где-то 10% от общего числа студентов, и национальный – с узбекским языком обучения – остальные 90% студентов. Причём сделано так, что, не закончив русскую школу, на «европейский» поток поступить нельзя. Во-первых, экзамены на русском языке, включая «Родной язык и литературу». Для европейских потоков это русский язык и русская литература, для национальных потоков – узбекский язык и узбекская литература. Во-вторых, смотрят аттестат, и с узбекским аттестатом не примут. Хотя один парень к нам перевелся уже на 3-м курсе с национального потока. Но он русским языком владел довольно неплохо, хоть и закончил узбекскую школу. При этом из 40 человек «европейского потока» русских нас было 12, ещё шесть русскоязычных: корейцы, кореянки, армянки, еврейка и т. д., остальные узбеки, но закончившие русские школы. Вообще Ташкент очень «многонациональный» город, во всяком случае, был таким ещё лет 10 назад. Из трёх миллионов населения – 300 тысяч русских и ещё тысяч 150-200 русскоязычных. Остальные узбеки, но «цивильные» и тоже русскоязычные, многие с высшим образованием и культурные. Очень сильно отличаются от «гастарбайтеров» в Москве и других российских городах. Это выходцы из кишлаков, которые и унитаз то до этого не факт что видели. Каких-то особых притеснений для русских в Ташкенте нет. Во всяком случае, со стороны государства. Скорее наоборот, в Ташкенте во всю показывают российское телевидение, вывески на магазинах, документооборот, разные бумажки для подачи в госструктуры дублируют на двух языках – русском и узбекском, можно выбрать, какой более удобен. За пределами Ташкента и ещё некоторых городов с большим числом русских (Самарканд, Навои, Зарафшан) такого нет, но и не требуется, так как русские там практически не живут. Со стороны местных «притеснение» случилось буквально раз, когда в подростковом возрасте несколько таких же пацанов-узбеченят гнались за мной и кидали в меня камни с криками: «Урус, урус!». Но это просто местные кишлачные гопники, да ещё и малолетние. В целом русская и узбекская общины живут, особо не пересекаясь и не конфликтуя друг с другом. Но система государственной власти в Узбекистане построена так, что представителю «нетитульной» национальности какой-либо хорошей карьеры не сделать. Но есть отдельные истории успеха в «бизнесе», не соприкасающемся с госструктурами. Ну и общая характерная для Узбекистана система повального кумовства и коррупции тоже радости не доставляет. Поэтому тем русским, которые хотят чего-то добиться в жизни, в Узбекистане мало что светит. В общем, после окончания института в 2012-м, я приехал в Москву и уже 8 лет живу здесь вместе с семьей, за исключением отца. Он остался в Ташкенте, так как у него там уже сложилась определенная карьера, и начинать жизнь с нуля в 50+ лет было уже сложно. Вот такая история.

Что касается помощи российского государства – её не было совсем. Единственное облегчение – наличие российского гражданства. Просто сложилось так, что, когда я ещё учился в институте, мою мать пригласили работать на предприятие в подмосковном Подольске, найдя её резюме на хедхантере. Мать этим шансом воспользовалась. Так что, когда я получил диплом и приехал к ней, мне было где остановится и жить до момента получения внутреннего российского паспорта (у меня был загранпаспорт, так как при получении гражданства через посольство внутренний паспорт не дают, а дают только загран) и устройства на работу. Сейчас уже есть и квартира в собственности в Балашихе, и работа в Москве за нормальные деньги. То есть и я, и мои родные устроились сами – без помощи государства. За исключением оформления российского гражданства в начале нулевых.

Лёша

Я жил в небольшом посёлке в Узбекистане, на границе с Таджикистаном, в районе, который сегодня называется Сарыасийа. Деда отправили работать из России, отец и мать познакомились в городе Чарджоу и, после окончания университета, были направлены в поселок Н, где отец работал агрономом, а мать экономистом на заводе. Как и подавляющее большинство местных русских, они принадлежали к ИТР (инженерно-техническим работникам, были достаточно обеспеченными, имели свой приусадебный участок), что схоже с современным средним классом и менеджерами-управленцами. После освобождения местных из-под гнета «баев» (узбекское название местной буржуазии, помещиков и рабовладельцев в одном лице) русскими, люди только начинали учиться писать и читать, а планы по поднятию экономики и производства были огромными, и были необходимы специалисты. Сейчас те времена и та жизнь кажутся раем для русского человека – прекрасное, облагороженное русскими место как для себя, так и для местных, хорошая работа, прекрасный собственный сад, несколько урожаев в год, хорошие отношения со всеми вне зависимости от национальности.

В общем и целом, политика интернационализма во многом работала – среди моих близких друзей были: дагестанец, русский, украинец, татарин и даже кореец (они буквально называли себя русскими). Бытовой расизм был, иногда в шутку, обзывали друг друга «чурками» и «урусами». Среди молодёжи чаще происходили конфликты «район на район», чем на национальной почве. Старшее поколение относилось либо с уважением, либо как к равным (опять же, за освобождение от «баев» и высокий профессионализм, кланялись при встрече). Проблемы начались в Хрущевскую эпоху, когда объявили о подготовке местных кадров. Местных для выполнения плана зачастую везли в хорошие вузы, когда они толком не могли сложить два и два, а отчислять тоже не могли, чтобы планы не срывать. Поэтому происходили ситуации, как с моей мамой на заводе – её начальник в плановом отделе был нерусским и совершенно не понимал своей работы, буквально скидывая на неё все свои обязанности.

Уехали в 92 году. К тому моменту ситуация накалилась до предела. Местные начали воспринимать русских как угнетателей, не дающих им развиваться самим, по республикам ходила байка: «Хватит кормить Россию». С такой же мыслью жили и многие в самой России: «Сколько можно кормить республики?». Было очевидно, что многие русские уедут, на это намекали местные. Как-то друг сказал мне: «Я как бы не против тебя, но вот ты-то уедешь, а мне тут жить». Начались конфликты между местными, например, один из самых крупных – Ферганская резня, во время которой вывезли всех месхетинских турок, живших там не одно столетие. Похожие конфликты начались в Таджикистане, в Душанбе. Друг мне рассказывал, как видел целую толпу местных с холодным оружием и палками, которые шли устраивать погром местной малой нации. Начало распространяться мелкое хулиганство на почве национализма – девушке могли порезать ноги, если юбка была слишком короткой для местных националистов. Местные правоохранительные органы тоже не оставались в стороне – моего отца пытались вызвать «на разговор» в отделение, когда узнали, что он продал после приватизации свой участок таджику (хоть тот и жил в Узбекистане всю жизнь). К счастью, отец в тот момент был в командировке. К русским начали относиться, как и к прочим нацменьшинствам – с пренебрежением и агрессией. Узбеки говорили: «Русский, уезжай своя Россия, татар, уезжай свой Казань».

Примерно в это же время из Афганистана поплыли реки наркотиков, отца стали «подсиживать» с его работы местные, а зарплату начали задерживать. Последней каплей стала новость из родного города (в тот момент я был в отъезде) – мой брат лазал с друзьями по БТР-ам, которые приехали в город, чтобы выбить из местной школы банду боевиков, засевших в ней. Для маленького города это казалось нонсенсом и чем-то страшным, и я начал давить на родителей, чтобы они переезжали в Россию.