«Тот, кто в руках несет
Ношу бесценную,
Тот не пойдет на смерть
В бойню бесцельную»
Нурдаль Григ, «Молодёжи», 1936 г.

Краткая версия статьи

Недавнее появление А. Брейвика в зале суда возвращает в повестку дня не только Норвегии, но и других северных стран болезненные вопросы иммиграции, терроризма, правового государства и эволюции североевропейской общественной модели.

Примечательно, что до сих пор северные страны крайне неохотно используют ярлык «терроризма» для описания внутриполитических актов насилия, даже когда они имеют чёткую идеологическую подоплёку. В общественных дискуссиях и СМИ «терроризм» представляется в первую очередь как внешняя угроза, никак не укоренённая в общественных процессах созданного в Северной Европе «народного дома» и государстве всеобщего благоденствия. К примеру, в ежегодных открытых докладах Службы государственной безопасности Швеции термин «терроризм» относится к действиям исламистских организаций, в то время как для насильственных актов со стороны крайне правых и крайне левых движений используется термин «подрывная деятельность». Вместе с тем в 1991–2000 гг. и 2001–2010 гг. в Швеции в расчёте на 100 тыс. населения происходило наибольшее число атак со смертельным исходом, вдохновлённых крайне правыми взглядами, по сравнению с другими европейскими странами, в то время как первый планировавшийся и предотвращённый джихадистский теракт на территории Швеции произошёл только в декабре 2010 г., а первый удавшийся исламистский теракт 7 лет спустя в апреле 2017 г. Искренняя и «наивная», как выразился Жан-Мари Ле Пен после норвежских терактов, вера в то, что северные общества защищены от правой радикализации и неспособны породить внутри себя террористов, только усугубила шок от 22 июля и уже не оставила норвежским властям никакого выбора кроме однозначного признания этих действий актом терроризма.

В совместном исследовании норвежских и шведских коллег, посвящённом тому, как меры дерадикализации и предотвращения актов насилия и экстремизма воплощаются непосредственно на локальном уровне при взаимодействии с различными экстремистскими средами, отмечается, что вместо ожидаемой концентрации усилий на преодолении угроз, исходящих из исламистской среды, «насущная» и «видимая» угроза, в том числе для демократических институтов, исходила как раз от правоэкстремистских кругов. По сравнению с ясно различимой правой угрозой, исламистская угроза, напротив, представлялась более «спорадичной», «бессистемной» и «невидимой», но не менее смертоносной.

По итогам опроса, проведённого Центром исследований экстремизма при университете Осло в 2021 г., 60% норвежцев считают, что их общественные ценности сейчас крепче, чем до 22 июля и что этим событиям было уделено достаточно внимания в общественных дискуссиях. Опрос также показал, что 71% населения Норвегии считают, что последствия атак Брейвика были успешно преодолены и что они не повлияли на свободу слова, но при этом 60% заявило, что власти недостаточно активно борются с правым экстремизмом. В то же время большинство опрошенных несогласно с тем, что причиной атак стала массовая иммиграция, но 23% считает, что мотивация Брейвика была обоснована. Наконец, треть респондентов сочла, что Рабочая партия Норвегии использовала «22 июля» в политических целях. Норвежские исследователи приходят к выводу, что можно выделить три подхода к восприятию событий «22 июля».

Первый подход (его придерживается около 40% населения, главным образом голосующие за центристские партии) состоит в том, что нападению подверглась норвежская демократическая система, в целом, а не исключительно левые политические силы и что Норвегия успешно справилась с последствиями атак и укрепила общественные ценности. Второй подход (его разделяют 25% респондентов, а точнее левый и крайне левый электорат), напротив, утверждает, что именно мультикультурализм и левый фланг политической системы стали главной целью агрессии, что нужно принять дополнительные меры для борьбы с правым экстремизмом и продолжать политическое обсуждение «22 июля». Сторонники третьего подхода (уровень его поддержки составляет 8%, куда входят избиратели с крайне правыми взглядами и (или) отрицательно относящиеся к иммиграции, голосующие за небольшие праворадикальные партии, Партию прогресса и Консервативную партию) считают, что оценка «22 июля» слишком политизирована, указывая на иммиграцию как главную причину для атаки и использование терактов как повода для цензуры критики иммиграционных инициатив левых и левоцентристских правительств. Согласно третьему подходу, мотивация А. Брейвика имела рациональное зерно, но его действия заслуживают однозначного осуждения. Тем самым, по оценкам C-REX, устойчивого представления о произошедшем до сих пор не сложилось.

Социально-экономическая модель стран Северной Европы продолжает проходить проверку на прочность в условиях глобализации, «ползучая» эрозия социального государства подпитывает правых радикалов и правых популистов в североевропейских странах. В этом контексте ЕС начинает восприниматься странами Северной Европы как источник иммигрантской угрозы, ответом на которую становится ужесточение миграционной политики, что ставит под вопрос их авторитет и статус в качестве поборников прав человека. По всей видимости, Северная Европа действительно сегодня возвращается к менее «политкорректной и гуманной модели», и по горькому признанию одного из выживших в ходе бойни на Утёйе разрыва с идеологией А. Брейвика не произошло, а идеи, вдохновившие его, в менее радикальном изложении стали частью политического мейнстрима. Иными словами, северные страны скорее пытаются создать больше безопасности, но в меньшей степени «больше демократии, открытости и человечности», как 23 июля 2011 г. призывал на тот момент премьер-министр Норвегии Йенс Столтенберг.

Как отмечал Д. Оруэлл в эссе «Почему социалисты не верят в счастье», убедительную картину человеческого счастья можно создать, только если она временна и строится на контрасте («У дверей стоит волк, но он виляет хвостом»), а проекты постоянного утопического счастья неизбежно заканчиваются провалом или выглядят надуманными. Скандинавская социально-экономическая модель зачастую и представляется подобной утопией, образцовой системой, пользователи которой неизменно занимают верхние строчки в индексах счастья, инноваций и конкурентоспособности, но её конечная цель и ценность никогда не сводилась к построению «синтетического рая» с электрокарами, милым датским хюгге (дат. hygge) и шведским лагом (швед. lagom), климатически нейтральной инфраструктурой и комфортной доступной городской средой с велодорожками, откуда изгнаны бедность, гендерное неравенство, всевозможные виды фобий и прочие грехи мира сего. В основе северной общественной модели прежде всего заложены идеи солидарности, братства и доверия, но «приверженность этим идеям должна подтверждаться конкретными решениями» и долгим тщательным поиском консенсуса, который лежит в основе северной идентичности. Не получается ли, что всё чаще северные страны возводят стены вокруг своего «рая» вместо того, чтобы прокладывать дороги к нему для других государств? Не оказывается ли, что даже в «раю» идеологические разногласия нельзя изжить и рано или поздно придётся договариваться с несогласными? И насколько прочной перед лицом этих испытаний окажется консенсусная модель северных обществ?