— Вряд ли он один что-то сможет изменить, даже если захочет. А скорее всего, и не захочет. Мне вообще не очень понятен твой оптимизм. По-моему, все схлопнулось. Сейчас невозможно себе представить истории вроде вашей в Химках. У активистов полная апатия, даже митингов уже не проходит. Последней большой акцией был марш памяти Немцова.

— При этом нельзя сказать, что ситуация стала какой-то более стабильной и власти удалось то, что она обещала. То есть оппозиция ушла, а становится все равно хуже. Они же реально деградируют. В Тульской области губернатором стал охранник, который не может двух слов сказать. И может быть, это какая-то левацко-марксистская фантазия, но мне кажется, что чем более авторитарной становится власть, тем дальше она от того, что реально происходит. И публичная лояльность становится важнее, чем компетенция. Когда я садился, я знал, что есть криминальный мир, но в моей жизни он себя не проявлял. А теперь они сливаются с вертикалью и выполняют роль каких-то «решал». Неудивительно, что когда задерживали людей из СК, оказалось, что они связаны с ворами в законе. Для меня это свидетельство того, что вся эта движуха, которую они подавили, все-таки является какой-то важной частью системы противовесов. И то, что ее больше нет, приводит к деградации. И наверное, те, кто составляет те самые 86 процентов, сейчас о чем-то задумываются. А задача интеллигенции в том, чтобы не исчезнуть и заниматься просвещением, которое пока как минимум безопасно.

— Многие ждали, что придет кризис, все обеднеют — и тогда начнется. Но кризис начался, а никто не ропщет — наоборот, есть тренд, что мы готовы затянуть пояса, главное, что мы великая Россия. Не похоже, что люди в массе своей собираются прозревать. Ты видел результаты выборов?

— Сейчас есть накопленные резервы. А что будет, когда их не станет? Я думаю, что просто надо подождать, посмотреть, как все будет развиваться в следующем году, например. Многие из тех, кто в оппозиции находится, на самом деле, могут себя обеспечить даже в [кризисной] ситуации, сохранить свои доходы. А большинство, которое более восприимчиво к тому, что говорят по телевизору, как раз в большей степени пострадает. Мне просто не близка идея о том, что «сами виноваты, быдло, и вот сейчас будете расплачиваться».

Я в тюрьме понял, что мы на воле окружаем себя людьми, на нас похожими. А там не выбираешь себе окружение. Тюрьма, может, плохое зеркало, но какое-никакое. Ты попадаешь в реально другую Россию с совершенно иными проблемами. И видишь, что внутреннее начало в человеке — оно все-таки доброе. То есть я верить в людей стал больше после тюрьмы.

— Большинство людей никак не связывают свое недовольство с тем, чтобы к власти пришел Навальный, либералы или левые. Ты говорил, что власть сама должна себя реформировать.

— Мне важно не то, чтобы какие-то правильные чуваки к власти пришли, а чтобы действительно стало лучше жить, свободнее и у нас общество стремилось к какому-то идеалу, который мы себе воображаем. Мне теперь долго в выборах нельзя участвовать, и вообще нет перспектив в этой сфере. Я думаю, что важен результат. Сейчас система достаточно устойчива, и она более чем защищена, ведь на наш условный детский сад работает колоссальная система этих «эшников» [сотрудников центра «Э» — прим. «Медузы»]. Если мы не можем изменить власть, то надо пытаться влиять на то, что есть.

Я, например, сам, если бы меня позвали туда работать, не пошел бы в силу моральных причин, но если бы кто-то это сделал, я бы не смотрел осуждающе.

— Это куда?

— Если, допустим, начнется либерализация и Кириенко вдруг пригласит Леонида Волкова заниматься электронной демократией — и он пойдет, то я бы нормально на это смотрел.

— Странная у тебя все же вера в Кириенко.

— Все-таки между левыми, нормальными, и либералами есть какой-то консенсус касательно политических свобод. Я сейчас в этом вижу основную проблему. В России, например, должна быть прогрессивная система налогообложения, но сейчас проблема не набрать больше бюджет, а разобраться, как будет этот бюджет использоваться. Какие там приоритеты, насколько он эффективен. А это чисто какая-то проблема институтов.

— В политику не собираешься?

— Я не вижу каких-то возможностей для того, чтобы заниматься политикой и этим жить. Пока не вижу, хотя мне хотелось бы сохранить какую-то общественную деятельность. Может быть, попробую диссертацию написать и в академической среде находиться.

Но в целом накопилось много житейских проблем. Например, я сейчас живу у родителей жены. И конечно, в первую очередь мне надо искать работу, а потом, если будет нормальный тыл, я смогу себе позволить тратить время на что-то еще. Но ко мне уже сейчас обращаются люди из «Зоны права» или «Руси сидящей», и я, естественно, не буду им отказывать.

— А если завтра начнут вырубать новый лес, ты же, наверное, будешь участвовать в протесте?

— Думаю, нет. Хотя сейчас я стараюсь более рационально рассуждать, что не могу в силу причин каких-то, а потом ввязываюсь в какие-то дела, потому что внутренне задевает сама ситуация. Например, в Жуковском: они вырубали лес, немая «быдлоохрана» начала кого-то избивать, и ты сидишь и думаешь, что реально, блин, они наступают на твое достоинство гражданское. И что-то тебя толкает в это вписываться.

Я понимаю, что мог реализоваться в жизни, но нельзя сказать, что я жалею. Может быть, я сильно отстал в материальном плане или профессиональном, но жизнь была насыщена событиями. Есть что вспомнить, мне это нравится. В тюрьме я столкнулся с глобальным непониманием. Мне говорили: «Не проще пойти побухать, сходить в клуб или еще что? Зачем ты все время тратил на это?»

Сейчас я рационально говорю, что не могу себе этого позволить. Когда мы были молодыми, в нас горел огонь и мы рвались на баррикады, а сейчас — к чему-то другому. Но я не знаю, что будет, если я столкнусь с какой-то несправедливостью около себя.

— Я с тобой общался в начале 2013 года как с одним из лидеров движения «Антифа». Сейчас эта история уже совсем закончилась?

— Задачи, которые стояли, выполнены. По моим ощущениям, нет проблемы с повсеместным насилием на улицах сейчас в Москве, когда идет повсеместное насилие на улицах. Нацистов задавили, «Русского марша», может, и не будет, никто не придет. Хорошо, что необходимость [в «Антифе»] отпала. Все эти люди никуда не делись, они просто играют музыку, открывают заведения, ездят по детским домам, играют в футбол.

— Туда поехали люди, которые жаждут постоянно каких-то приключений. Приключения в нашей стране закончились, и им стали другие какие-то нужны. Для меня это удивительно. Когда Майдан начинался, я был полностью на его стороне — и мне все было ясно. На то, что там был «Правый сектор» (организация признана в РФ экстремистской и запрещена — прим. «Медузы»), вообще плевать. Тем более что их там было мало. Просто пропаганда шла.

А вот когда началась военная операция на Донбассе, мне реально было непонятно, почему люди, вроде бы ориентированные на европейские ценности, перешли к военным действиям. Почему ДНР в какой-то момент стала такой левацкой Меккой — куча итальянцев, испанцев туда поехали? Для меня все это дико.

Люди на Донбассе жили все это время спокойно, их вообще ничего не волновало. Они толком, естественно, не понимают, кто там вышел на Майдан и зачем. Но вот началась война, и у тебя убили брата, и ты вписываешься за брата. У меня было такое ощущение, что из-за чего-то они начали воевать, а потом уже [произошла] коллективная порука. Видимо, на антифашистов оказала влияние пропаганда, но вроде массового характера [их отъезд] не носил, только один человек оказался в батальоне «Призрак» и погиб.

— Тебе из тюрьмы понятно было, что власть в Киеве не нацистская, но все-таки националистам там в силу определенных причин позволено многое.

— От этого никуда не деться, они и здесь есть, и там есть. Я просто видел, что эти люди получили, благодаря Путину, некую легитимизацию — своей идеологии, своих действий. Они ведь так долго фантазировали, что есть Большой брат, который придет на их территорию и уничтожит украинскую нацию.

Хорошо, что на выборах «Правый сектор» набрал ничего и все прочие влияние потеряли. Но все остальное — например, процесс декоммунизации мне абсолютно был понятен, правильно, что они это сделали. Вопрос в том, где они готовы остановиться, чтобы совсем не уйти в сторону. Опасен не нацизм или национализм этих маргиналов, а то, что он становится приемлемым на более широком уровне, когда все общество ориентировано на войну. С другой стороны, что ожидать? Украинцы такие же, как мы. Что было бы здесь, окажись мы в такой ситуации?

— А что, люди, которые с тобой были в колонии, думают? По этому вопросу ты их тоже переубедил?

— Вначале они, конечно, очень жестко были настроены, но когда история с «боингом» началась, я им говорил: «Обратите внимание на позиции, которые вы заняли, давайте чуть позже вернемся и поговорим об этом». Например, по телевизору сказали, что поймали летчика, который управлял украинским самолетом, и это по всем каналам показали. Через три месяца стали говорить, что это был «Бук». Я говорю: «Ребята, а где пилот? Вам не кажется, что когда вас так откровенно обманули, дальше можете не верить тому, что вам рассказывают?» Я не старался никому свое мнение навязывать, но говорил, что фигово вестись на пропаганду.

Удивительно, кстати, что многие люди, даже из близкого окружения, писали мне, что лучше ничего не говорить про Майдан, Сирию или Крым, когда я выйду. Было странно, что вообще появилась боязнь говорить.

— Уезжать не собираешься?

— Если прямой угрозы не будет, то нет.

— Ну куда уж прямее.

— Ну да, вроде уже отсидел. Но, например, если бы я знал задолго, что меня будут сажать, я бы, наверное, уехал. Четыре с половиной года потратил бы на интеграцию, и сейчас нормально бы все было уже. А сейчас уже [нет смысла].

Илья Азар
Москва